ТЕАТР И ЛИТЕРАТУРА (Часть 7: «Театр как школа личности для Гёте»)

28.01.2015

О чём ведёт речь Гёте, говоря о развитии живых существ? Их свойства – развиваются под непосредственным воздействием свойств окружающей их природы. Свойства света – развивают свойства глаза (хотя глаза – конструктивно разные у мухи, осьминога или птицы). У людей, в индивидуальной жизни – по сути так же: для всех по-разному, но их развитие (личностное, культурное, творческое, умственное, эмоциональное, социальное) тоже приходит в серьёзной степени извне, от окружающих. Это рассуждение кажется простым, очевидным, особенно для ребёнка: без должной возможности быть с другими людьми, взаимодействовать, общаться и искать понимания с ними – его развитию просто не на чем основываться. Печальный пример изгоев, выросших в изоляции, слишком красноречив. Но у здорового ребёнка – стремление к такому сотворчеству с миром несомненно: в бесстрашной активности, любознательности, игре, даже капризе (как бессознательном «социальном экспериментировании» своего рода, постижении рычагов и слабостей, границ и стимулов в общении). Однако с каждым годом выше значимость осознанной позиции, интересов. Если прятать от света глаза, то они закономернее зарастут кожей и мехом, как у крота, чем смогут развить свою зоркость и чуткость. Если человек отгородится и перестанет вглядываться в людей, то и для своего развития ограничит пути и возможности. Так стоит ли удивляться уважению, с которым Гёте относится ко всему тому особенному на пути внутреннего роста, что дают курсы актерского мастерства?

Вот как комментирует эти взгляды Гёте (в эссе к его романам о Вильгельме Мейстере) – Рудольф Штайнер: «Человек словно отрывается от питающих его корней, если не желает изливать свою душу в окружающий мир. И чем больше человек изолируется от внешнего мира, тем больше чахнет, усыхает его душевная жизнь.<…> Кто, живя среди людей, говорит: "Ах, люди мне в тягость, у меня нет с ними совсем ничего общего, они только мешают мне; я слишком хорош для них!", тому следует подумать о том, что он отвергает то, из чего вырос сам.<…> Если человек живет, не проявляя интереса к своим ближним и остальному миру, он не только оставляет неразвитыми свои силы, которые мог бы приложить в мире и бытии вообще, но опустошает и уничтожает себя.<…> Так, благодаря правильно понимаемому эгоизму наше Я становится богатым и способным к развитию, если мы как можно больше проявляем свою самость в самости других, если мы развиваем не только личные чувства, но и - насколько возможно - чувства, общие с другими».

Ну, ответьте мне: разве это не про Театр? Разве дар и питательная потребность «изливать свою душу в мир» не только не отгораживаясь от «других», но наоборот – сливаясь с «кем-то другим» воедино, в постижении и проявлении «себя через него» (или «его через себя»?), – это не основа существования на сцене, подготовленная чутким интересом и наблюдением, душевной открытостью и откровенностью? Как ни странно, но именно условность подмостков позволяет нам, взрослым уже людям, не изранить до смерти, не растерзать при этом душу о наши собственные несовершенства, но и не прятать её, не кутать в глухое одеяло… В мире за пределами сцены, на пути к самым главным событиям, случающимся в судьбе у каждого, кто ищет их, – нам, к сожалению, не так уж много отведено другой сознательной подготовки. С этого-то по сути и начинается роман «Годы учения Вильгельма Мейстера» (ведь Гёте, на наше счастье, не только мыслитель, а и художник, творец достоверных и живых образов). Кто таков его герой, за изменением, становлением личности которого мы, вслед за автором, можем проследить на протяжении жизни? Откуда он пришёл? Да, в сущности – из нашего же с Вами непритязательного общества: из мира «потребления», мира «достатка», мира одиночества и эгоизма. Мира, который пока ещё вечен. Да, всё так: обеспеченный сын купца, наследник его «выгодного дела»… (Как тут не вспомнить из недавнего века – подобного же отпрыска владельцев золотопрокатных мануфактур, купеческого рода Алексеевых, который нам теперь известен под звучным псевдонимом «для любительской сцены»: Константин Станиславский?)

И чего он хочет? На самый первый взгляд – безответственности и эгоистической свободы. Ну, не лежит его душа к «долгу перед семьёй», ярму «наследственного бизнеса». Сейчас бы многие из нас сказали – узнав в этом образе отчасти каких-то знакомых, а то и себя,– что за ним стоит «что-то детское» (в «переводе на иностранный» – инфантильное), незрелое… Это трудно само по себе «оправдать и приветствовать», если бы не одно «смягчающее обстоятельство» (когда оно есть, когда не утеряно): в детстве сердцевина нашей души отдана стремлениям к развитию, поискам совершенства в себе (пусть совсем не осознанным, смутным) – мы об этом уже вспоминали. Вот они, столь же путаные и туманные, не утрачены нашим юношей. В окружающей его «реальности» их не просто куда-то приткнуть (точно так же, впрочем, как в нашей). Так что следует ли удивляться этой логике персонажа – и автора – почти с неизбежностью прибившей его к берегу не менее «детского» в основе своей искусства? Тут другой вопрос нам важнее: что (по мнению автора, по воле тогдашнего века) он тут приобретёт и куда это течение отсюда сможет повлечь его дальше? Что же, Вы не прогадаете, если обратитесь за ответами к книге. Но и мы, возможно, когда-нибудь ещё об этом поговорим…

Что дают курсы актерского мастерства герою Гёте