ТЕАТР И ЛИТЕРАТУРА (Часть 5: «Место искусства – в музее?»)

15.01.2015

Мы возвращаемся к одной из постоянных тем наших бесед на актёрских курсах в Москве, из которых публикуем лишь приглашения к разговору, спорам, вопросам, рассказам. Насколько возникнет желание, присоединяйтесь и Вы к таким размышлениям и обсуждениям.

У писателя Германа Гессе есть ошеломляющее наблюдение. Для читателей, из числа его соотечественников и современников в середине XX века, как бы скрылось в небытии целое столетие немецкой литературы, причём – совсем недавнее, семнадцатое. От шестнадцатого столетия – и нынче пополняются полки магазинов и личных библиотек отдельными «народными книгами», а от последующего – ничего, за исключением пары имён: Гриммельсгаузена (лишь с одним из его произведений) да Мошероша (тоже с одной лишь из книг), всё равно читаемых и любимых фанатичными литературоведами. И «пустота» – до появления необычайного, ещё и в наш призрачный век живого и современного, как мало кто другой, – Гёте. Личная эпоха и творчество Гёте – это, кстати, период, когда Литература во многом вдохновилась и пропиталась Театром, «поднялась на его дрожжах», нежели бытовавшие чаще тенденции (мы о них вспоминали), где «всё наоборот». Но об этом мы поговорим в следующий раз, а сейчас задумаемся над таким положением книги во времени – ведь и для родной нашей русской литературы сходные явления заметить не сложно.

При этом наивно было бы думать, будто обитатели Германии XVII века «забыли грамоту», меньше книг сочиняли, печатали, покупали, читали – всё даже наоборот! Романы того времени своей пышной толщиной и количеством поразили бы нас «в самое сердце». Даже заглавия – этой выспренности и изобилию в стиле Барокко казались под стать: «Азиатские Банизы, или Кровавый, но мужественный Пегу. Основывается на исторической – и облачённой в плащ благородной героической и любовной истории – истине», «Христианских королевичей Геркулискуса и Геркуладисла, а также их высокознатного общества прелестная история»… У любителей фэнтези, авантюрного или мелодраматического («любовного») романа, детектива, стимпанка – что-то такое дрогнет ответно в душе, но рука бестрепетно захлопнет тот былой текст на второй же странице и потянется к современному «бестселлеру» (нередко тех же скромных «достоинств»).

Многих страстных читателей шокирует и гнетёт такая краткая судьба тысяч книг, перелистывая страницы которых мы словно даруем им взмахи крыльев, несущие из типографии и с прилавка – куда же? «В мусорную корзину»? Но если такие эмоции испытывать по поводу литературы, то что же тогда прикажете думать о «самом живом из искусств» – о Театре?

Мне представляется, что само понятие «классическое» искусство, «классическая» литература, пришедшее из дидактики и академических штудий от времён Возрождения и Классицизма, не всегда уже имеет прямое отношение к искусству как таковому (тем более, когда ему противопоставляют такой ещё более выродившийся термин как «современное»). Отчасти синонимом (причём и первому, и второму) может быть словечко «музейное». А ведь это самое большое заблуждение и кризис последних веков, что якобы искусству подобает (да и на пользу идёт) «обитать в музеях». (Помните, мы недавно, в соответствующей теме, прибегли к этому образу, вспоминая, как итальянцы «сдали в музей» театр дель арте?) Музей – это для археологии с палеонтологией, для разновсяческих «...ведений», для «науки», и то не для любой, но описательно-кладовщической. На этих граблях за какие-то лет 100 мы зубодробительно спотыкались минимум дважды, – сначала поместив «в музей» искусство, а затем перевернув закономерным образом эту же формулу: «всё, что в музее, то по определению искусство и есть!»

И в этом замкнутом кругу – все становятся правы: если дерьму мамонта или питекантропа в музее всегда отыщется достойное и законное место, то почему бы не претендовать на то же самое и дерьму итальянца XX века (к чему пришёл в своей полемике с культурологией и публикой отнюдь не бесталанный «современный художник»)? Так всё и будет, пока искусство не откажется от вычурного стремления «сдать себя в музей» вопреки всей прочей – живой – человеческой практике. (В самом деле: если я замечу Вам, что Вашему мобильнику или костюму, причёске или манерам «пора в музей», либо что у Вас о чём-то «музейные представления» – сочтёте ли Вы это за комплимент?) Ну да ладно: у каждого – свой любимый конёк, а кому-то – золочёная мумия Рамзеса Второго кажется эквивалентом или даже большей ценностью, чем навсегда её покинувшая любовь, коварство, косноязычие, агония лихорадки и прочие «недостатки»... Какое всё-таки счастье, что наше с Вами сценическое и актёрское искусство – из этого ряда, хочешь или нет, но выбивается очевиднее остальных.

Всё же «живое искусство» – это беседа одних живых людей с другими, им современными, на том самом «пролёте» от рудников с одним «прахом» – в «корзины» с другим, а из корзин – снова в «окаменевшие залежи», самостоятельно интересные лишь «археологам» (увы, ещё и «коллекционерам-аукционистам», нередко совсем уже далёким от искусств и наук), но – заново способные обернуться теми же россыпями для будущих «рудокопов» и «бесстыдным сором», из-под которого что-то такое норовит прорастать, «как стихи» по известнейшему образу Анны Ахматовой...

Иные творения, конечно, летят выше и медленнее других, то есть в «современники» к ним попадает не одно поколение, порою и снова их подкидывая в восходящий поток (на свой «поколенческий» франкенштейновский манер прооперировав и подлатав те же крылья), но чаще – я не отнёс бы это к сугубым заслугам автора (плюсы и минусы тут, ей-богу, равны), сколько – к своего рода «бедам с читателями», веками и тысячелетиями не способными перешагнуть, не споткнувшись и не отползая, всё тот же порог, за который автор их столь давно поманил...