ТЕАТР И… «СТРАШНАЯ ПРАВДА» (Часть 4: «Инициация в жизни и на сцене. Уроки судьбы»)

31.12.2014

Мальчик – не по первому желанию, не без риска, боли и неудач становится мужчиной, девочка – женщиной. Так придумано и устроено даже природой. Нужно очень сильно поменяться, перестроиться внутренне, «выстрадать» свой переход. Перешагнуть высокий порог – и уже не иметь возврата. Так с болью мы рождаемся и сами рождаем. Не «понарошку», не «вполовину». В человеческой практике издавна существовали очень важные ритуалы и события «инициаций». Важнейшей, наверное, было создание семьи, появление на месте двух отдельных судеб – одной единой. Но не так уж по значимости уступало и «посвящение в профессию», в круг и цех коллег-мастеров. Ведь это требует не только знаний и намерений «одиночки», но обретённых на этой основе сил: стать необходимою «частью целого», в кругу людей, не зря же и мы с Вами верим в ценность курсов актерского мастерства для жизни, не только сцены. Сегодня эти «рубежи судеб», «публичные испытания» зачастую сглажены и почти лишены серьёзности и «сменяемой с болью кожи» (особенно вне Театра). Но по-прежнему обязаны возникать, совершаться «внутри» человека, преображая его. Поговорим об этом?

Весьма «театральные» обычаи, нынче скорее забавные, – до сих пор сохранились, например, в древнейших европейских университетах при получении звания «доктора»-выпускника. В Венеции (и не только) соискатели обоего пола выходят на площадь перед народом, где на ограде «конкуренты» вывесили длиннейшие свитки текстов по их специальности и диплому – мельчайшими вычурными шрифтами. Новоиспечённому «доктору» надлежит всё бодро и громко прочесть, но при каждой ошибке, оговорке – снять с себя один из предметов одежды и… осушить рюмку спиртного! Одежды перед выходом бедняги на себя наверчивают, пока не сомлеют от жары, но по этой же причине – и с каждым глотком – задание лишь сложнее… А ведь в прошлом – текст был на латыни. Недаром впоследствии она свободно отскакивала от зубов даже у Доктора в качестве персонажа комедии масок! Но ведь этого – от них требовала и профессия, люди: владеть знаниями при любых обстоятельствах, без смущения, трусости и ошибок – научных, судебных или медицинских. Однако то, что для других однократный «ужас-ужас», для актёра и вовсе – работа. Без поблажек и остановки. Не «кривляние», не детсадовский утренник для пап и мам – экзамен! Где «экзаменаторы» даже спустя годы после учёбы – не делают скидок, попросту не обязаны.

На этом пути – инициации проходить, непростую правду о себе познавать предстоит бесконечно: в любой роли, спектакле, труппе. Но прежде всего – таков каждый выход к публике и овладение собою и ею, а не естественное в человеке рабство и страх «толпы». Та беда, которую принято называть «актёрским зажимом», действует на самом деле по-разному: порою как ступор, порою неуправляемая развязность и утраченный самоконтроль. И если это с головой накрывает – такое тоже можно причислить к «инициации», нередко преодолеваемой однажды – и навсегда. Важно узнать себя с этой стороны, «пережить позор и провал», но впредь не быть застигнутым врасплох, то есть – освободиться. «За битого – двух небитых дают!» Как это случается? Литературовед Ираклий Андроников в середине прошлого века был всенародно известен и как талантливейший «пародист», мастер устного рассказа – с эстрады и телеэкрана – не только облекавший в форму моноспектакля этюды о загадках творчества Лермонтова, своих расследованиях и находках, но изображавший при этом словно живыми – облик и интонации всех участников событий, то есть великолепно игравший их роли. При всём этом одним из самых весёлых и любимых – оставался его рассказ «Первый концерт»: как в молодости он впервые вышел к публике в качестве лектора филармонии, представить творчество композитора перед выступлением оркестра, и как настиг его и «зажим», и «пляски святого Витта», так что от услуг его с позором отказались, в памяти это тоже никогда не изгладится, но зато… клин был вышиблен клином, и никогда больше такое ему не грозило и не порабощало. Подобное случилось со мной самим – в средней школе, на телевидении, куда я попал в качестве победителя литературной викторины для записи крохотной заставки с известным космонавтом-ведущим. Ослепительно жарившие прожектора, жёрдочка «кресла», задание смотреть не в ту точку, где собеседник, «чтобы казалось в кадре, что глядите друг на друга»… и шок, из которого жалкие звуки и подобия улыбок съёмочная группа для нескольких моих минут на экране пыталась извлекать часа два. Внутренний позор, переживаемый заново с каждым повтором этого выпуска передачи (а повторяли несколько лет, хотя в другие серии ни меня, ни прочих телезрителей больше не решались позвать). Но, сполна узнав себя с этой стороны, я, как ни странно, тоже освободился как минимум от власти «зажима» и страха – на все дальнейшие времена. А точнее сказать: знаю о них и даже привычно черпаю из них энергию, переживаю перед выходом к публике – но не во время него! Порой бывает эволюция и посложнее. Знаете ли Вы, что актёр с неповторимой пластикой и голосом, поэт и певец Александр Вертинский в начале 20 века боялся зрителей, пристальных взглядов – именно поэтому придумал к первым выступлениям, как «скрыться» под костюмом и гримом «Пьеро» в намеренном полумраке сцены? Станиславский, прослушав его среди претендентов в труппу МХТ, запомнил только дефекты речи и робость. Не было бы счастья… Но сам певец назвал в воспоминаниях «школу», после которой театр, кино, концерты по всем закоулкам мира и (позже) СССР – стали «отдыхом» и триумфом. Кто бы догадался? Ведь именно так он воспринял «унизительные» эмигрантские выступления по кабакам, ресторанам, куда люди поначалу забредали вовсе не ради его песен, а он обучился завладевать их вниманием и уважением. Что ведь тоже сродни изначальной – «балаганной», плотской, ярмарочной природе Театра. В таких «профессиональных» примерах – отношения с собою и с миром, пережив болезнь своей сложности, замкнутости – меняются полностью. Но разве не то же самое – доступно на всяком рубеже между одиночеством и людьми? Было бы только ощущение необходимости и масштаба задачи – и стремление обрести себя по другую сторону «боли», для новой жизни, «новой кожи» и новой судьбы.

Я ведь уже сравнивал «мастерство» как сферу жизни – также и с личной, семейной. Пока объединение судеб воспринималось всерьёз, то есть требовало инициации, перерождения – возникали ритуалы почти «жреческие»: оплакивания, состригания волос, перемены имени и одежды (нынешние «девичники» и «мальчишники» – от них ничтожная тень), отказа от себя прежнего и одинокого – ради нерасторжимого единства двоих, подобного церкви в миниатюре. Смешно ли? Но ведь тогда и простую дружбу не стеснялись скреплять клятвами чести, символической болью смешения крови или огня, «совместными подвигами». Ещё смешнее? Не буду делать секрета из того, что лично-то для меня самым естественным адресом для «парресии», откровенности мыслей и чувств как базиса отношений, для возможности не скрывать «свою Правду» – казался бы именно союз с близкими людьми, с любимыми и любящими. И что отказ от идеи такой искренней близости и общности в каждой боли и «непричёсанной» правде, подмена их «психотерапией на стороне» – для меня чуть ли не более горьки, чем «постельная измена» ради холодного и продажного «профессионального суррогата любви». Но как дела с этим сегодня? Достижима ли ещё дружба или любовь – способная делать нас лучше пока мы вместе, вбирающая нас со всеми болями и несовершенствами, «воедино»? Как совместить нашу непохожесть друг на друга – с искренностью? А как мы «прощаем» себе наши собственные пороки, недовольство собой, непонимание, злость, бессилие, накатывающие тёмные чувства и дни? Это просто данность нашей непростой и мятежной жизни – критически перенося такое в себе, отчего же не выносить это и в ближних, не разделить ношу друг с другом?

Однако готовы ли мы в общении с непохожим, но любимым человеком – чувствовать большую ценность близости, чем «обузу» или «обиду»? Кому-то труднее сопереживать недовольству и боли другого, кому-то – успеху и радости. Но ценность сострадания (даже при несогласии в чём-либо) всегда одинакова. Без него никакое понимание недостижимо, ведь не раз мы уже осознавали, насколько это сложная и бездонная, нескончаемая задача. Эх!.. Справедливо убегая от грязи насилия, но заодно – опрометчиво «выплёскивая из чаши» Боль и Искренность, – мы рискуем утерять эту способность, отстоять от «покушений со стороны» своё одиночество и покой ненарушенной шкурки, кокона, «границ», мавзолея. Когда тело теряет жизнь, усилие, боль в своих органах, мышцах – они замещаются, зарастают коллоидной тканью, как рубцы шрамов: простым соседством клеток без смысла и функции; глядишь – уже «рассосались» вовсе. Вот и люди в обществе: не напрягаясь всерьёз ради ценностей семьи или дружбы, – обречены на мир формальных, бюрократических и потребительских «институтов», почти не скрепляющих от распада на атомы. Что же. Поколения нынче спешат сделать «символ веры» из одиночества. Оно уже мнится «прекрасней» (как в искренней – и при этом актёрской – песне у Александра Дольского). Это тоже доступный выбор. Каждый – сам себе «царь в голове», даже «Ирод», если угодно. Похоже – лишь на неугомонных «шутов в головах» уповать и осталось… Всё же хочется верить: если хотя бы Театр вдруг шепнёт нам на ухо (а мы расслышим) о нас самих нечто этакое, чего больше мы не простили бы сказанным никому, – может быть, и при нашем «троне» не всё потеряно, есть надежда… Как знать…

Мне остаётся поздравить Вас с наступающим праздником и пожелать самых обычных вещей. Пусть и в профессии, и в увлечениях, и в личной жизни – всё служит Вам подспорьем для главного устремления: прорываться в неизведанное, делаться лучше – и ценить рядом тех людей, с кем Вас связывает взаимное доверие и мятежная неуспокоенность, откровенные, искренние споры, терпеливые усилия и творческие поиски совместной, непредсказуемой, «новогодней» судьбы!